Волоски гуськом стоят
Обувь – подалее, одежда – по земле
И мы, этикетно заброшенные
Тела мои тела.
Говоришь в груди смёрзла?
Знаешь, у меня тоже клетки груда
Там осунувшееся сердце ропщет, железные клетки простукивая
У тебя же только грудь.
Толкать-не-протолкнуть,
В их, сжатые ладонями в шары,
Отверстную полосу мазанного своего ездока
Пора губы раскрывать, -ка!
«…а над нами насквозь моя кисея» (с) автора ММ
Сколько себя помню, я мечтал о своем бункере. Я любил представлять свою жизнь там, глубоко под землей, защищенным толстыми бетонными плитами, что как руки матери защищают младенца от внешнего мира.
Вначале не было слова
Вначале не было слова. Если бы я умел говорить одним единственным, простым словом, я бы, наверное, крикнул — "Ёб твою мать!" — потому что первое, что я испытал, была боль. И это, пожалуй, первое чувство, которое я запомнил. Не помню матери. Не помню, как меня создали. Я помню только её — боль. Это ощущение, с которым сталкивается каждый, кто хоть раз споткнулся, обжегся или ушибся. Это знакомая, но при этом чуждая боль, с которой приходится мириться. В первые мгновения это не страшно. Это просто — боль. А потом… потом начинаешь понимать, что она становится частью тебя.
