он не раз затевал разговор с блюдцами о своей родословной, но блюдца были настолько глупы и плоски, что не могли  и понять всей ценности и значимости его, а только глупо хихикали и при обращении называли его - Господин!

- Господин шкаф, как ваше настроенье? - спрашивали его рюмки на тоненьких ножках.

- Уважаемый господин шкаф, не могли бы вы так не скрипеть своими дверцами, вы пугаете нас, а мы между прочим фарфоровые и тонкие, и можем разбиться!- бубнили чашки.

- Господин старый шкаф, не поведаете нам о чём нибудь интересном из прошлого, ведь вы так много повидали?  - спрашивали его пузатые стаканчики.

- Эй старьё графское, ну давай, раскрой пару секретов, что прячешь в себе? наверняка есть! - подмигивал ему хрустальный штоф, наполненный коньяком. штоф был очень горд собой, поскольку им пользовались почти ежедневно, и он считал себя очень значимой фигурой среди всех. тем более в нём всегда что то да и было налито.

 даже кастрюли с нижних полок порой возмущалась и упрекали, выражая недовольство своим комфортом. ну не нравилось им сидеть внизу, за плотно закрытыми дверцами, а полки прогнулись и стонали под их тяжестью. 

но шкаф был настолько воспитан, он совершенно не обижался, а  просто извинялся и обещал что нибудь придумать.

и только его стародавний друг графин с теплом относился к нему:

- Ну что, дружище, не переживай! эта молодёжь совершенно ничего не смыслит и дурно воспитана!

ну что ты, я всё понимаю, и даже рад, что могу приютить на своих полках сразу всех. -  грустно и тяжело вздохнув отвечал шкаф, и задумчиво смотрел в окно.

ему действительно нравилось разнообразие, что проживало в нём. 

он пытался заботиться о них и помогать во всём. эти тоненькие вилочки, толстенькие ложки, горделивые ножи, дружные стаканчики, чашечки с цветами,  маленькие вазочки,  розетки под варенье, серебряная икорница, очень уважаемая дама с хорошей родословной, хрустальные бокалы, разные рюмочки, толстая тётя супница с огромной жар-птицей нарисованной сбоку, вечно спорящие за превосходство салатники, и разнокалиберные тарелки всех вариантов и цветов.

 всем хватало места, у каждого был свой уголок и никто не валялся где попало. он их всех любил, своих жителей, временами утешал, когда кто то разбивался и покидал их, берёг их, сочувствовал и радовался, когда их доставали в пользование, а кто то  по прежнему был не  выбран и оставался на полке.

ему нравилось преддверие праздника, когда дома все суетились, его  даже не смущало, что дверцы его по многу раз открывались туда-сюда, из него  всё доставалось, и все были довольны. дети прибегали лазили в него, таская из вазочек конфеты и шурша обёртками  печенья, открывая и разворачивая имбирные пряники, что чудно пахли внутри него.

он любил это время. а потом, когда вё отшумело, музыка стихала, фарфор переставал беспокойно резонировать, всё привычно возвращалось на свои места, и все успокаивались и  делились впечатлениями и хотели отдохнуть. вот тогда он поистине был счастлив, оберегая их и даря покой.

иногда он со страхом понимал, что когда нибудь, несмотря на его заботу и преданность, его время закончится, его сменят,  и они все переедут в более комфортные новые условия, где им понравится больше, а про него просто все забудут. и от этой неизбежности ему становилось совсем грустно.

он вздыхал, пыхтел, по ночам не спал, и только часы со стены напротив были свидетелем его тяжких дум, беспокойства и бессонницы.

часы равномерно отстукивали свой ход и поглядывали на шкаф. иногда сочувствовали, иногда причитали 

- ты сам виновник своих бед. да-да. ты слишком заботишься обо всех, даже когда тебя не просят. тебя воспринимают как должное, и поэтому не ценят и не благодарят.