С ним ужасно
легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще;
она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.

Он красивый,
смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически;
его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

Он ничейный
и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжет
в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует –
безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе
идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

Ей бы только
идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты
не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.

Она что-то
ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала.
Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.

Я ждала
тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь
отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала
– все, не выношу, не судьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри
хлещет будто черный горячий йод да смола. А вот тут, гляди, – родилось живое.
Щурится. Улыбается. Узнает.

Он кивает;
ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. Он не
любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью
старшеклассника.

Она скоро
исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». Он
проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.